свежий номер
поиск
архив
топ 20
редакция
www.МИАСС.ru

№ 2Май 2005 года

С. Кондурушкин. ЗВОНАРЬ

   I

   Федя — десятилетний мальчик.

   Учится в гимназии и живет в чужой семье только первый год. И от Рождества до Пасхи успел до слез соскучиться по родному дому.

   Уже на четвертой неделе Великого поста дни стали казаться Феде неделями; на пятой — месяцами, а на шестой — целыми годами.

   Прошел первый год — понедельник, второй год — вторник, третий год — среда. На четвертый год — в четверг распустили гимназию. И Федя до самого вечера сидел на скамейке около дома, ждал отца.

   Отец должен приехать вот по этой улице из-за поворота. Сначала покажется голова Гнедка, потом — дуга, сани низкие и широкие, наконец — отец в шубе, немного сгорбленный, с небольшой бородой, в мохнатой шапке... Все это Федя так хорошо знал, что стоило ему закрыть глаза, как он видел и лошадь, и дугу, и отца. Открывал глаза, и видение пропадало.

   Федя играл с мальчиками в бабки, бегал на поворот улицы, где стоял полицейский, смотрел на другую улицу... Все ждал и не хотел идти в комнату. Нет и нет.

   К вечеру измучился Федя.

   Вышел посидеть на скамеечку в старом меховом пальто дедушка Василий Игнатьевич.

   Ты что здесь сидишь, Федя? Все отца ждешь?.. Иди, Надя тебя ждет чай пить. А ночью и отец твой приедет.

   Василий Игнатьевич вдовец. Он живет со своей дочкой Надей. После смерти жены, Надиной мамы, он сразу постарел, службу бросил, сидел постоянно дома, читал газету или книжку. А по вечерам учил с Федей и Надей уроки.

   Надя с Федей однолетки. Им по десять лет. Но Надя в доме хозяйка. У ней большая, тугая коса на спине, ключи от шкафов. Она вынимает из шкафа и дает Феде конфетку, пряник.

   Когда Федин отец привез Федю в город, то так и сказал Наде:

   — Вот вам, Надежда Васильевна, мой Федя. Поберегите его.

   Жить Феде было хорошо: уютно, любовно, как в родной семье. Василий Игнатьевич его любил и ласкал, как отец. Надя сама ребенок, а о Феде заботилась и была ему заместо старшей сестры. Они ссорились и мирились, ходили в гимназию, учили вместе уроки, мечтали.

   

   II

   Василий Игнатьевич оказался пророком. Федин отец приехал ночью, часов в десять, и говорил, что надо выехать из города раньше, потому что соседняя балка налилась тающим снегом, того и гляди потечет и задержит в городе на несколько дней. А по морозцу проехать можно.

   Василий Игнатьевич с Фединым отцом пили чай, а Федя с Надей собирали Федины вещи. Федя без умолку рассказывал Наде о маме, о своем селе, братьях, сестрах, о бабушке, о Гнедке.

   Бросали укладываться и бежали здороваться с Гнедком.

   Гнедко жевал сено и покосился на детей большим черным глазом, фыркнул и тряхнул ушами. Дескать: «Здравствуй, гимназист! Поди, соскучился здесь?».

   Федя засмеялся от радости и поцеловал Гнедка около глаза, где от жеванья поднимался и опускался какой-то шарик. Гнедко мотнул головой и храпнул ртом новую пачку сена. Дескать: «Не привык я к таким нежностям, да и есть хочу до смерти».

   — Гнедко, он умный! — убеждал Федя. — Он такой умный, все понимает, вот только говорить не умеет. А еще у нас есть Валетка, вот тоже умный! Смеется и мертвым притворяться умеет. А еще кот большой, Гурма... Гурма, тот уж совсем умный. Его даже Валетка боится...

   И опять Федя без конца рассказывал Наде о своем доме.

   Надя помогала укладывать Феде книги и белье, молчала и слушала, смотрела на оживленное личико Феди и завидовала, что у него будет такая веселая Пасха. Ей вдруг стало досадно, что противный Федюк такой веселый и все рассказывает только о себе да об своем доме. Она вдруг встала, бросила книжку на стол и, прищурившись на Федю, сказала:

   — Некогда мне тут болтать с тобой. Нужно по хозяйству.

   Федя широко раскрыл глаза. Надя обиделась — это ясно. Он бросил на пол белье и побежал за Надей.

   — Надя, Надя! Голубушка, душенька! Ты сердишься, Надя? За что? А ты не сердись, Надя, миленькая...

   Надя посмотрела на разгоревшееся Федино лицо, с умоляющими глазами, и ей стало радостно, весело и смешно. Она засмеялась до слез и крепко сжала Федину руку.

   — Да я не сержусь, право, не сержусь... Пойдем укладываться.

   Дети снова укладывали вещи. Болтали.

   — Хорошо бывает на Пасху ночью, — мечтала вслух Надя. — Тихо на улицах. Все сидят и ждут. И вдруг бом-м-м.

   — Бом, бом, бом! — радостно подхватил Федя.

   — И знаешь, Феденька, ударит так, точно с неба упадет: бом-м-м! И все зашевелятся. Кто спал — проснется, кто сидел — встанет... Даже Мурка наша просыпается и начинает умываться лапкой. Весело так, хорошо. Всем скажет колокол, всем, всем... Бом-м-м!

   Федя, надувая красные щеки, гудел перед Надей:

   — Бом-м, бом-м!

   — Хорошо бы, Федя... Вот бы хорошо!..

   — Что хорошо?

   — Хорошо бы... ударить... Знаешь, первый раз ударить в колокол... Чтобы все услыхали! Весь город спит. На Волге и за Волгой тихо, тихо. А ты стоишь на колокольне и смотришь кругом. Все ждут, а ты стоишь — и за язык колокола держишься... Ах, Федя! Понимаешь, как это хорошо!.. Люди внизу ждут, а ты — наверху, около звезд, держишься за колокольный язык. И вдруг: бом-м-м! Все вскочат, все обрадуются, Феденька, вот хорошо бы ударить! Да нет, где уж...

   — Надя! Я могу. Милая, я ударю!

   — Где тебе... — не поверила Надя.

   — Ударю, ей-Богу ударю! Первый ударю! У нас в селе сторож церковный, Родивон. Он меня возьмет, и я ударю.

   — Как хорошо, Федя! Только я не услышу, — опечалилась Надя. — От вас далеко до нас...

   — А ты, Наденька, ухом к земле. Вот и услышишь. Через землю далеко слышно, за сто верст слышно... Я ударю, я ударю!

   Надя с Федей взялись за руки и кружились около раскрытого чемодана с Фединым бельем и звонили вместе:

   — Бом-м, бом-м, бом-м!

   Федя таращил глаза и надувал щеки, думал, что звонит басом. А Надин голос тянулся ровный и звонкий, как нежная струна.

   Потом Федя трезвонил над головой невидимыми маленькими колоколами.

   — Тилим-бом, тилим-бом, тилим-бом.

   — Бом-м, бом-м, бом-м! — вторила тягучими, важными ударами Надя.

   

   III

   Рано утром Федю сонного посадили в сани.

   Поехали. Улицы города пустынны и звонки. Чистый, холодный воздух, шуршанье ледяшек под полозьями саней разбудили Федю. И пробуждение это было радостное, счастливое.

   Домой, домой!

   Тут только вспомнил Федя, как его сейчас одевал Василий Игнатьевич, как встала и прощалась с ним Надя и шепнула на ухо:

   — Так ударь, Федя, зазвони! Слышишь!..

   — Милая Надя! — думал Федя. — Да, да, я ударю, зазвоню.

   На минуту ему стало грустно, что нет Нади, что он прощался с ней сонный. Но это только на минуту. Очень радостно было, и никакая печаль не могла завладеть душой.

   Выехали за город. Хрустит подмороженная дорога. Весело фырчит Гнедко. На востоке кто-то большой кистью проводит зеленые, синие, розовые полосы. Уже чирикает невидимая ранняя птичка. А из города вдогонку несется неторопливый постный звон.

   — Я ударю, Надя! Ударю, милая! Я зазвоню, — говорит Федино сердце и радостно бьется.

   С восходом солнца стало еще веселее. Дорога сразу обмякла. Под ледяными стеклами забуровили ручейки. Подул теплый вешняк*, и деревья замотали радостно талыми ветвями.

   *Вешняк — юго-восточный ветер.

   На перелеске, около дороги, осела стая грачей. Они только что прилетели из теплой страны, еще не успели разместиться, бранились и дрались из-за прошлогодних гнезд.

   Грачи привели Федю в восторг. «Весна, весна!» — кричал он, каркал по-грачиному и махал руками — точно крыльями. Спрыгнул с саней и бежал вместе с Гнедком. Отбегал в сторону и с разбега кидался в сани. Отец любовно ворчал на Федю, боялся, как бы он не провалился в яму с талым снегом.

   И Феде казалось, что все кругом звенит тихим, радостным звоном. Ветерок звенит, земля звенит, голубое небо звенит, и в душе у него так радостно, хорошо звенит Надин голос:

   — Бом-м, бом-м!

   Но все теперь звенит пока тихо. А вот когда Федя ударит в Пасхальную ночь первый раз в большой колокол, тогда громко зазвенит вся земля, загудит небо, проснутся леса и реки, поля и балки, загудят Феде хвалу:

   — Федя, спасибо тебе, ты зазвонил. Ты разбудил нас от зимнего сна.

   Заструился светлый пар над землею. Из-под снега темными глазами выглянула мокрая земля. Недалеко от дороги Федя увидал большой холм, весь черный и на верхушке сухой. Федя побежал туда.

   От холма поднимался густой пар, будто он внизу горел и дымился всем своим телом. На солнечной стороне уже пробилась и зазеленела травка, и — о, радость! выстрелил белый подснежник. Федя посмотрел на сани. Отец не видит. Быстро нагнулся, оперся руками в жирную землю и поцеловал белый цветок... Как он любил этот маленький, нежный цветок и зеленую траву! Как рад был он солнцу, синему небу, маленькой птичке, которая летала с былки на былку** и чирикала весеннюю песню.

   **Былка — травинка

   

   IV

   Дома Федя и оглянуться не успел, как пришла Пасха. Дома надо было осмотреть каждый уголок: сходить к Гнедку в конюшню, к коровам и овцам в хлев, в курник к курам. Надо заглянуть и в амбар, и на огород, сбегать на речку, к знакомому сапожнику, к товарищу Митьке — мало ли дел!

   Всюду Федю провожал Валетка. Раньше этого Валетка никогда не делал. Он ходил только с Фединым отцом, с матерью. Федей— пренебрегал. А теперь Федя — гимназист, гость из города! Валетка бросил свою важность и, почтительно помахивая хвостом, следовал за Федей и в амбар, и в курник, и в хлев.

   Коровы пялили на Федины светлые пуговицы выпуклые глаза и от изумления прочищали языком ноздри. Овцы испуганно топали ногами и шарахались в кучу. Валетка звонко позевывал, отворачивался и лениво рассуждал хвостом:

   — Чего, Федя, смотреть на них: невежественные овцы... Мужичье... Пойдем лучше на реку.

   Бежали на реку. Речушка потрескалась и вздулась. Вот-вот тронется. По ней уж никто не ходит и не ездит. Берега обсохли. На них по вечерам сидят парни, девки, старики. Ждут полой воды.

   Но между всеми этими делами и заботами Федя не забывал Родиона, звонаря. С ним он целую неделю ведет переговоры:

   — Только один первый раз ударю, Родивон! Один раз, а потом ты...

   Родивон мужик на вид мрачный, скуластый, сухощавый. Борода у него редкая и жесткая, как лошадиный хвост. Лицо всегда покрыто темными веснушками, будто вымазано черной зернистой икрой

   — Ну, ладно уж, ладно... — сказал, наконец, Родивон.

   — Можно, Родивон, да?

   — Можно.

   Федя ликовал. Он залез к Родивону на колени и целовал его в жесткую бороду.

   — Ты погоди, рано еще христосоваться-то, — шутил Родивон.

   — Как же мне, Родивон, с тобой на колокольню попасть?

   — Ты ночь-то уж не спи.

   — Нет, Родивон, какой тут сон!

   — Так вот и приходи сюда около полночи. Вместе и пойдем.

   

   V

   Наступила чуткая и таинственная Пасхальная ночь.

   Сильно билось Федино сердце, когда он поднимался с Родивоном по крутой лестнице на колокольню. Сделали два поворота — площадка. Они уже вровень с крышами домов. И светлее стало. Еще два поворота — опять площадка.

   Родивон идет молча и только изредка твердит молитву.

   — Господи помилуй, Господи помилуй!

   Феде жутко смотреть в темные углы

   колокольни. Завозится и закурлычет спросонья в гнезде голубь — Федя так и вздрогнет.

   — Родивон, подожди минутку...

   Чем выше поднимались, тем шире и звонче становилось у Феди на сердце. Родивон вылез на площадку. Вот и Федя выглянул.

   Посреди верхней площадки на толстом кресте из бревен висел тяжелый призывный колокол. А вокруг него по оконным пролетам развешаны другие колокола поменьше.

   Так вот он какой большой колокол, этот Божий глас! А снизу, с улицы он видится совсем маленьким. Одутлые, засиженные голубями бока, тяжелый язык с веревкой... Дотронулся Федя пальцем до толстого края, — по всему колоколу побежал шепотком тихий звон.

   Жутко и сладостно.

   Родивон облокотился на подоконник и смотрит на село.

   Длинными рядами расползлись по селу черные дома. Мигают красными глазами-окнами. Феде кажется, что все дома смотрят на колокольню, на Федю и ждут.

   Шуршит льдинами река. Ворочается подо льдом, поднимается, выпирает наверх, на берега тяжелые льдины. Вот-вот тронется и потечет. Но и река ждет, когда Федя ударит.

   Вокруг колокольни носится, вьется звонкий шорох. Будто кто шепчется, целуется, летает вокруг. Это ангелы летают у крестов, в окнах над головами Родивона и Феди, над колоколами. Дотронется ангел крылышком до колокола, — зазвенит колокол ласковым шепотком.

   Ждут все люди, ждут поля, леса, ждет Надя... Федя, скоро ли ты ударишь?

   А у Феди от нетерпенья дрожь по всему телу идет.

   Скоро ли, Родивон? — шепчет Федя.

   — Надо вдарить! — говорит Родивон. — Вон батюшка лампу на окошко поставил. У нас с ним всегда так: когда он лампу на окошко поставит, значит, — пора.

   Радостно задрожало Федино сердце. Обвилось холодком. Родивон снял шапку, перекрестился и трижды сказал. «Господи, благослови!»

   — Ну, звонарь, звони! — шутил Родивон.

   Федя взялся за веревку и начал раскачивать язык. Сначала трудно было: язык тяжелый, неповоротливый. А потом раскачался — не остановить. Вот уж до краев долетает.

   — Надя! Слышишь ли, милая Надя?

   И вдруг:

   Бом-м-м-м!..

   Федя выпустил веревку и упал на пол от неожиданности. Такой большой, могучий и оглушительный родился звук.

   Разломилась пополам тишина. Загудело все село. Зазвенело поле, гулко зазвучал далекий лес. Все радостно задрожало, запело, заговорило:

   — Федя, спасибо тебе, ты ударил! Ты разбудил!

   А Родивон подхватил веревку и начал звонить часто, радостно:

   Бом, бом, бом, бом.

   В восторге мальчик вскочил и упал грудью на подоконник.

   Задвигались в селе огоньки. Кое-где по улицам показались черные комочки. Это — люди.

   А под небом гудело. Колокольные удары падали с колокольни кувырком вниз и неслись по улицам в далекое поле. Феде казалось, что они походят на быстрых, белых коней. Кони эти несутся по деревне, по полям, по лесам, скачут во все стороны, машут белыми гривами.

   И все отзывается на гулкий бег. Все звенит, радостно ликует и кричит:

   — Спасибо тебе, Федя, ты зазвонил!

   — Надя, Надя, милая! Слышишь ли, Наденька? — пело Федино сердце.

   Вдруг Федя почувствовал, будто кто-то невидимый, упругий щупает его со всех сторон, бегает по всему телу. Стало жутко и страшно.

   — Родивон, Родивон! — хочет закричать Федя. Разевает рот, кричит, а голосу не слышно.

   Стало еще страшнее. Куда пропал голос?

   А невидимый все щупает, бегает пальцами по телу, мягко толкает при каждом ударе колокола.

   — Родивон!..

   Ничего не слышно. Федя подходил к Родивону. Родивон ласково обнимает его свободной рукой, разевает рот. Что-то говорит, но тоже ничего не слышно. Улыбается.

   Федя понял, что голосу нет от звона. Щупает и толкает тоже звон. Он подошел к другому окошку и счастливый, спокойный и радостный начал смотреть вниз.

   Вместе со звоном тронулась и потекла река. Торжественно поплыли мимо церкви белые горы снегу, тяжелые льдины. Тянулись без конца и уносили с собой в ночную даль радостные звуки.

   Бом, бом, бом!

   Пела земля. Звонило небо. Скакали во все стороны мира белые кони, махали белыми гривами и радостно, звонко ржали:

   Бом, бом, бом!

   — Надя, милая! Слышишь ли? — пело Федино сердце.

   

   VI

   Тихо ждали полночи в городке, в доме Василия Игнатьевича. Сам он в очках читал какую-то книгу. А Надя примеряла новое платье, ходила по комнатам и наводила везде окончательный порядок. Сорвет сухой листок с герани, поставит в ряд непослушный стул, обдернет занавеску... И все думала о Феде.

   К полночи прилегла на кровать и незаметно заснула.

   Василий Игнатьевич молча читал книгу. Иногда его усталые глаза поднимались поверх очков, переходили от книги на лик Богоматери, освещенный лампадой, и наполнялись тихими слезами.

   Снова опускались на очки и медленно, вдумчиво ходили по черным строкам священной книги.

   В кухне тоже тихо. Видно, и кухарка Агафья задремала в ожидании.

   Спит на стуле кошка Мурка. Розовеет и улыбается во сне Надино личико.

   Вдруг Надя вскочила и радостно закричала:

   — Папа! Федя ударил! Я слышала...

   В это время над городом гулко прокатился первый удар соборного колокола. Бом-м-м!

   — Федя раньше ударил, папа! — радостно кричит Надя. — Я слышала! Федя зазвонил!...

   — Ну, успокойся, милая деточка, успокойся! Во сне это было, — говорит Василий Игнатьевич.

   — Нет, нет, папа! Не во сне! Я слышала. Федя ударил!

   Пело и звонило Надино сердце. Шелестело новое платье.

   Проснулась Мурка и радостно мурлыкала около ног.

   — Ударил, зазвонил! Бом! — пело у Нади все тело, становилось легким и готово было летать, летать.

   Весело собирались в церковь.

   

   VII

   Родивон звонил. Потом трезвонил. Вокруг церкви ходили со свечами. Сверху казалось, что в огненном озере плавают темные люди и поют:

   — Воскресение Твое, Христе Спасе, ангели поют на небеси...

   Ангелы пели, летали вокруг колокольни, задева ли крылышками за колокола. И колокола отвечали им звучным приветным шепотом.

   Шуршали льдины и плавно проходили между звонких берегов.

   А белые кони, разметав гривы, все еще скакали по земле, и долго под небом раздавался затихающий гул копыт.

   В церкви ярко горели свечи. Ласково смотрели на Федю светлые лики святых и людские глаза. Все любовно христосовались с ним и благодарно целовали его:

   — Христос воскресе, Федя! Спасибо тебе, ты зазвонил, ты разбудил.

   Утром с великою любовью поднималось над воскресшей землей солнце и долго, радостно играло на горизонте.

   И целую неделю пело Федино сердце. Ликовала, ласкала и благодарила вся природа. Поднималась выше и выше река и несла на своей спине белые кучи снегу. Синело небо. Зеленела травка. Слетались птицы и велело кричали, щебетали, стрекотали, порхали в саду.

   А Федино сердце радовалось. Он ударил, он разбудил всех.

   С большим волнением подъезжал Федя в город к Надиному дому. Слыхала ли Надя? Ждет ли?

   У калитки виднеется розовое платье. Надя. Увидела. Бежит, смеется, кричит, машет руками:

   — Федя, я слышала. Ты ударил. Ты зазвонил.



назад


клиника лмед в туле официальный сайт
Информационный справочник фирм и организаций вашего города